Она чувствовала себя так, будто раздевалась у всех на глазах. Ну, конечно, не совсем так, потому что от раздевания никому никакой пользы, а говорить людям об опасностях всеобщей войны — полезно. Значит, по крайне мере, можно утверждать, что заниматься правым делом из ложного побуждения лучше, чем заниматься неправым делом из истинного побуждения. Разве не так? Впрочем, родители ее говорили, что занятие это в любом случае бестолковое, и что одному человеку никогда не удастся переубедить несознательных покупателей. Господи, подумала она, внезапно омрачившись, я, пожалуй, делаю это просто назло родителям! Тут, чтобы отвлечь себя от гнусного подозрения, она ступила вперед и спросила угловатую, худую женщину, что та думает об американской политике во Вьетнаме.

— О чем? — сердито переспросила женщина, досадуя, что ее остановили посреди улицы, и когда Фрэнсис повторила вопрос, посмотрела на нее тупым взглядом и пошла дальше, не сказав ни слова. Фрэнсис стала привыкать к подобной реакции, которая ее уже не так обижала, как с утра; даже стала находить такую реакцию забавной. Она подумывала, не пойти ли ей в универмаг вслед за Майклом, который пытался там убедить управляющего отделом игрушек не продавать автоматы, бомбы и линкоры. Она всё раздумывала, но когда один противный тип в полотняной фуражке харкнул на мостовую прямо у ее левой ноги и проворчал что-то о бездельниках-студентах, из-за которых порядочным людям пройти негде, решилась окончательно: свалила в канаву бутерброд из плакатов, свернула транспарант и вошла через дверь-вертушку в уютное тепло. Погода в эту Пасху была промозглой, и весна, обласкавшая уже всю Англию, о них, казалось, совсем забыла. Жаль, подумала она, что не устраивают больше пасхальных маршей: она бы пошла — ей нравилось быть в компании, но Майкл больше полагался на изолированные очаги сопротивления.