Майклом она восхищалась. Он нравился ей и по другим причинам, а, будучи умной и добросовестной, она проводила бесплодные, тревожные и радостные часы в попытках разобрать и рассортировать свои чувства, и определить их подлинную ценность. Она придавала большое значение бескорыстию, что объяснялось ее молодостью, и сейчас, выстаивая здесь на продувном углу, на самом видном месте у городского универмага, с транспарантом и (подумать только!) двумя плакатами: на спине и на груди, взывавшими о мире во Вьетнаме и требовавшими запрещения всяческого оружия, ядерного и прочего, она вела многословный разговор со своей совестью, пытаясь выяснить, вправду ли она торчит здесь только из-за Майкла, или она стояла бы здесь в любом случае, ради самого дела. Что, — вопрошала она себя, — если бы ее попросил об этом директор просветительского центра для взрослых? Согласилась бы она тогда? Нет, ни за что не согласилась бы! Она высмеяла бы человеческий бутерброд с плакатами и нашла бы тысячи доводов против такой формы общественного протеста. Но, с другой стороны, это занятие не было совсем бессмысленным: ведь она и Майкл верили, что демонстрации нужны и приносят пользу — просто ее внутреннее нежелание торчать на глазах у всех взяло бы вверх, если бы ее не упрашивал сам Майкл.

Таким образом, она занималась правым делом по ложному побуждению. Может быть, побуждение было даже извращенным: ведь она не смогла бы отрицать, что делая вещи, которые ей не хочется делать, находит в этом болезненное наслаждение. Вот она останавливает прохожих, трясет коробкой для пожертвований, мозолит здесь всем глаза только потому, что кто-то другой считает такие действия правильными — нечто вроде стремления к самоуничижению и мученичеству.