Сейчас, глядя из окна автобуса на дома и магазины городского центра, она думала о подарке, который собиралась ему купить; по дороге глаза ее наталкивались на руины от бомбежек, заброшенные десятки лет назад, на голые стены и грязные обрывки обоев, треплющихся на ветру уже не один год, она знала, где растет зеленый и пурпурный кипрей — целые поля среди кирпича, возросшие на кирпичной и каменной пыли и поднявшиеся так высоко, чтобы оторваться от тощего, бесплодного грунта. В этом был смысл; она знала, взглянув на растение, что в этом был смысл. Она сама выросла на этой тощей земле, вскормила на ней своего сына и понимала этот смысл.
Фрэнсис Анет Эштон Холл тоже понимала этот смысл, потому что родилась и выросла здесь; но она была моложе и не прожила здесь так долго, а, происходя из другого класса общества, знала, что здесь для нее свет клином не сошелся. Следующей осенью она решила податься на экономический в одном из южных университетов. И все же она понимала этот смысл. Родившись после войны, она с самого младенчества помнила багровое небо над сталелитейным (ковали оружие для арабов, для южноафриканцев, для всех этих мерзких стран) — и запомнились глубокие шрамы в городском центре, но все они утешительно преобразились в стоянки для машин. И еще при случае она могла сказать, что у нее погиб родственник: ее двоюродная бабушка Сьюзан погибла при воздушном налете в Лейк Дистрикт от шальной бомбы посреди совершенно мирного пригорода. Фрэнсис еще не достигла возраста, чтобы размышлять о последствиях, которые эта часто повторяемая со зловещими подробностями легенда могла оказать на ее эмоциональное развитие; свой яростный пацифизм и неколебимые политические пристрастия она относила за счет врожденной радикальности, а высокие мотивы своей веры объясняла скорее не детским неврозом, а тем, что недавно увлеклась новым товарищем, Майклом Суинсом.