- Я пробовала, - не сразу ответила мать, видимо, колебалась, ответить или нет, - он соскакивает.

Мансур вышел из дома и подошел к ней. Она перестала бить по камню и настороженно молчала, не выпуская из рук молотка. Ждала, что он скажет. "Ты можешь поступить как хочешь, - говорил весь ее вид. - Я от своих детей всего жду". Мансур тоже молчал. Он опять подумал, что если хочет уехать, то должен сейчас же, сию минуту сказать об этом, потом будет поздно.

- А что делает этот, наверху? - спросил он, не глядя на нее.

- Не знаю даже, - опять не сразу, устало ответила она,- сейчас залезу посмотрю.

- Я снизу посмотрел. Доски он неплохо уложил.

- Самое главное, чтобы он вместо мелкого камня песок не насыпал.

- Ну что ты? Он не похож на такого человека...

Потом Мансур дробил на куски камни - выяснилось, что их потребуется не меньше пятидесяти ведер, потом таскал песок для цементного раствора, а потом, уже поздно вечером, подавал раствор на крышу. Набросав в ведро несколько лопат раствора, он поднимался по деревянной лестнице, приставленной к стене, и передавал мастеру, который опрокидывал раствор на ровный слой мелкого камня. Стоило Мансуру остановиться, как мать хватала ведро или лопату, чтобы не было перебоя в работе.

Солнце уже было высоко, и могучие лучи его падали отвесно и тяжело. Мастер спасался от них, обмотав голову рубашкой.

- Апшеронское солнце очень опасное, - рассказывал он Мансуру, орудуя лопатой. - Может человека сумасшедшим сделать. Один шофер рассказывал мне. Местный он, из Герадиля. С карьера песок возил на самосвале. В день двадцать-тридцать рейсов делал под солнцем. Иногда по дороге домой заезжал. С матерью он тогда жил, холостой был... Однажды приехал домой - матери нет, замок висит. Поставил машину на улице, а сам сел в тени у забора. Жара, солнце печет, вокруг тихо, белый песок, никого нет. Только соседский ишак стоит напротив, к воротам привязанный, и смотрит на него.