Мансур вошел в дом. Мастер уже успел покрыть крышу досками. Кое-где он даже застелил толь, - в этих местах не было щелей. Мансур нашел среди вещей, сваленных в углу, у газовой плиты, свои старые брюки и завернул их в газету. В комнату заглянул отец.
- Ты что? - спросил он.
- Уезжаю.
- Не поможешь ей?
- Нет.
Отец грустно улыбнулся. Мансур перевязал веревкой сверток с брюками.
- Ты есть не хочешь? - спросил отец.
- Нет. Не знаешь, где мои тапочки?
- На веранде.
Отец пошел за тапочками. Мансур приблизился к окну: мать продолжала ожесточенно бить по камню.
- Он что, уезжает? - спросила она отца.
- У него срочное дело в городе, - объяснил отец. Она ничего не сказала,ї толької сильнее ударила по камню. Потом еще раз так же сильно. Камень наполовину погрузился в песок. Она не догадывалась подложить под него другой камень. А может быть, ее не интересовало, раскрошится он или нет. Может, ей просто нравилось бить по камню. Или не нравилось, но была такая потребность. Она тяжело дышала и после каждых нескольких ударов откидывала назад свое грузное, выпирающее из прорех черной рубашки тело, чтобы захватить побольше воздуха широко разинутым ртом. Три года назад Мансур впервые увидел, как она, лежа на боку, ползком волочит по песку тяжелый камень. Он очень испугался тогда: "Что с тобой, мама? Почему ты лежишь на земле?" - "Так удобней, объяснила она, жалко улыбаясь, - ноги не болят". Впервые в жизни она призналась ему в своей слабости. Он чуть не заплакал тогда. Сейчас жалость была не такой острой. Но все же больно было смотреть на то, как она бьет по камню, чтобы скрыть свое бессилие и обиду на детей.
- Мама, - сказал Мансур в окно, - ты неправильно делаешь. Надо подложить камень.
Он понимал, что не должен этого говорить, если хочет получить картину Саттар-заде.