- А ведь у тебя есть хлеб! - сделал он открытие. Маслов тоже остановился и тоже недоверчиво смерил меня своими мрачными глазами.

- Есть! - сказал я. - И деньги есть.

- И деньги! - изумился бритый. - Много денег?

- Восемьдесят четыре копейки! - гордо сообщил я.

- Дай мне двугривенный! - решительно сказал Маслов и положил мне на плечо свою мохнатую, тяжёлую руку, не сводя с меня своих глаз, загоревшихся жадным огоньком.

- Давайте пойдём все вместе! - предложил я.

- Идёт! - крикнул бритый. - Аи да ты! Славно!.. Молодец!.. Только вот что скажи мне: деньги у тебя есть, хлеб есть...

- Ещё хохлацкого сала два фунта! - постепенно возвышал я себя в глазах новых знакомых.

Маслов довольно засмеялся и с твёрдой уверенностью сказал:

- Всё съедим, до крошки!

- Дв-ва ф-фунта сала!.. - изумился бритый. - И ты пришёл к Серёжке на работу наниматься со всем этим, а?!.

- Ну? - спросил я, не понимая, в чём дело.

- Да зачем? Ведь у тебя харч есть, деньги есть! Али ты дом каменный хочешь строить? Тьфу!.. Кабы нам столько... Сейчас бы в трактир. Чаю! Бутылку! Калача!.. Тррр!..

Через час от моих капиталов оставалось только одно приятное ощущение живительной теплоты в желудке и лёгонький туман в голове. Мы сидели в закопчённом трактире. Кругом нас колыхался тяжёлый, опьяняющий шум и облака табачного дыма, а в раскрытые окна мы видели море, синее и блестящее на солнце.

Маслов смотрел на него, а бритый, которого звали Степок, положив локти на стол, разговаривал со мной. Переговорив о многом материальном, мы говорили уже о душе, и Степок развивал предо мной свои взгляды по этому вопросу.

- Я, брат, думаю, что душа бывает разная. Как жизнь на неё дохнёт, вот в чём дело. Дохнёт ласково, - душа ничего, весёлая, светлая, а ежели дохнёт сентябрём, - душа будет тусклая, дряблая. Человек тут ни при чём. Он что может? Он растет себе, и душа растёт. вот он, примерно, дорос до двадцати годов...