Ладно, Вадим, ты иди, мне тут ещё надо рассказать чего дальше у нас с Тошиком в душевой этой было, и в палате потом… Ага, ладно…

Во-от, значит, лежит у меня в ногах этот пацан, кашляет, - ну, кашляет, - хрипит скорее, я там всякую херню себе думаю, и тут Тошик в себя приходить начал. Я над ним на корточки присел, трогаю его за плечо, хочу, значит, повернуть его… И Тошик окончательно очухался. Ну, и началось. Что? Всё началось. Истерика у Тошика началась, и с неё началась наша любовь, - без Вадима ещё, - но началась, - и началась наша новая жизнь, - моя и Тошика, - да и у Вадима началась новая жизнь, хотя Вадим об этом и не подозревал пока.

Я пацана рассмотрел, наконец-то. Успел. А потом не до того стало, - мне пришлось Тошика схватить, он же на меня с кулаками, молотит меня по груди, и я его схватил, и тут же в него и влюбился… Прижал его мокрого от воды, слёз и от… мокрого, короче, я его к себе прижал, держу крепко-крепко, он дёргается, потом затихает… потом плакать начал, и я чувствую, что теперь этот вот пацан в моей жизни будет самым важным человеком. И так и стало, так и есть, - Тошик самый важный, а Вадим самый главный…

Ну, я Тошика успокаивать и не пытался, я уже такое состояние видывал, приходилось, я и сам бывал в таком же состоянии, и я знаю, что в таком состояние человека толком и не успокоить, надо ждать. И надо просто рядом быть, обнять там, - ну, вот как я там Тошика обнял, - а я обнимаю его, он затихает помалу, и… и моё сердце бьётся с его сердцем вместе так, как будто…

Потом я его утащил к себе в палату, забежал только к ним, взял его сухие треники и футболку, и сразу же переодел его, и он начал говорить, и всё рассказал мне, что ночью было, хотя это ведь он мне сразу же начал говорить, когда только в себя пришёл и на меня с кулаками бросился, - нет, не говорить и не орать, - а шептать, хрипло, с ненавистью ко всем, - и ко мне у него в тот момент лишь ненависть была… Но об этом пусть уж он сам, если захочет.