Ил написал, что он на меня внимания не обратил сперва. Ну-у… А я на него обратил. Вообще-то, случайно, наша спальня напротив ихней прямо, меня заводят, вот, говорят, это твоя теперь будет койка, ну, я там постель застилаю, а потом в открытую дверь смотрю, и хорошо видать, чего в спальне напротив, у них тоже дверь открытая. А там пацан на кровати у окна лежит, прямо поверх постели, - а за это, мне ведь сразу сказали, что без ужина оставляют, - а он лежит, и ничо, и такой ещё книжку читает, ногу на ногу положил себе, и читает… Ничо себе, думаю, старшим, значит, можно… А книжка у него в газету обёрнута, ну так, как будто в обложку, и не видать, что за книжка, и лица у пацана не видать, только волосы пепельные видать, я подумал ещё, - красиво… как сталь волосы, или как серебро, - и не седой ведь, ну, просто цвет у Илюшкиных волос такой, пепельный…

Ну, там обед потом, потом я поплакал, и тоскливо так, не знаю никого, все какие-то… А в детдоме у нас хорошо было, а тут в «инкубаторе» все какие-то… А первой ночью меня краской измазали, гуашью. И никто не смеялся, вот что странно… Я думал такой: - ведь это же шутка, мы и в детдоме так прикалывались, но тут никто не смеялся, - я во сне краску размазал, не видно стало, что они написали мне гуашью, но все сразу поняли, вот никто и не смеялся…

Ну, весь день так себе прошёл, уроки там, потом нас хотели повести в «Центр творчества», да не срослось чо-то ни шиша, ну, и старшаки вообще тогда злые стали, Клим с Длинным пацану одному из нашей палаты по морде дали, просто-запросто, а мне такие говорят: - чо уставился, с тобой особый разговор будет, после отбоя тобой займёмся! А я не испугался. Ну, думаю, пропишут там, ладно, так положено, чо уж там, потерплю…

Отбой… Меня в душевую завели, их четверо, значит, и даже на стрёме никто из этих сук не встал, а чо им бояться, Быр-Быр в жопу пьяный, и насрать ему, а тут ведь такое дело, новенького ведь трахать щас будем, и меня тогда и… Да.