– Стало быть, яму-то я уже отрыл!

– Так зарой, ведь не о яме речь.

– Стало быть, яма-то вырыта!

Лицо его в холодных густых сумерках ледяного заката было мрачным. Он стоял на краю ямы с лопатой в руках и являл собой саму холодность и неприступность.

– Ну вырыл и вырыл, – сказал я. – А деревья оставь в покое.

Он смерил меня взглядом, забросил лопату на плечо и ушел.

Ночь окутала холодным колючим сумраком яму, ель, меня и мое деревце, и яма зияла, как пустая глазница.

Назавтра поутру при свете солнца яма снова вперила в меня свой незрячий взгляд. Деревце, ель, я и эта яма… Яма на следующий день и на следующий. Яма словно предъявляла иск горбатому холмику земли, словно чего-то выжидала. Я кликнул садовника, чтобы велеть ему, наконец, засыпать яму и сровнять ее с землей. Смеркалось, небо хмурилось, холодало, и время было позднее. А потом в тишине наступившего вечера начал сыпать снег. Утром снег покрыл весь садик – он лежал на сухих ветвях, на еловых лапах, на куче земли, в яме. Снег не сходил несколько недель. Порой он начинал валить снова и снова. Снег скрыл и упорный взгляд ямы. Белый нетронутый снежный покров успокаивал взор, прятал глазницу ямы. Яма словно бы затаилась.

А нам уже хотелось, чтобы все зазеленело, хотелось весны, цветения и игры света на спелых плодах.

* * *

Как-то в конце месяца бахман

Садовник сказал, что корни елочки безнадежно повреждены. И что теперь она уже не та, прежняя ель. Сохнуть будет.