Дома  хозяйка  затопила баню и  Василий, пожалуй, впервые за долгие месяцы войны почувствовал телесную легкость. Он хлестал себя березовым веником по бокам, ручьи пота скатывались на осиновый почерневший пол, а он довольный и разомлевший, остужал себя из шайки прохладной водой, приговаривая:

    —И за что мне это на свете такая Божья благодать?

Вечером  в доме у Полинки  было шумно и весело. Благо, что немцы в этой деревушке не квартировали. В горнице набралось человек десять-двенадцать. Пришел и хромой Степан. Двое его сыновей воевали на войне , жинку он похоронил чай, лет десять назад, когда насильственная коллективизация была в самом разгаре. Старик жил отшельником на краю деревни и держался  небольшим огородом да кормилицей-козой. Поэтому он очень обрадовался, когда соседка пригласила его на "рюмку чая". Он принес с собой гармошку-трехрядку, а с ней любое веселье станет пряником…

Поздно вечером, когда захмелевшие гости уже разбежались по своим хатам, посуда была уже убрана и горница подметена,  Полинка в новой кружевной ночной рубашке прильнула к    дремлющему Топоркову, раскинувшему  в разные стороны по широкой кровати свои сильные волосатые ноги, и тихо, ласково прошептала:

«Я буду, миленький, тебе хорошей женой, Бог тому свидетель…»

…После  мягкой хозяйской перины камерная циновка казалась наждаком. Василий ворочался с боку на бок и детально  мысленно переживал каждый, прожитый на короткой свободе, час. У Полинки он не загостился. На третий день Топорков огорошил молодую жену своим решением пробиваться к своим:

—Негоже, солнышко мое, отсиживаться на печи, когда братья твои кормят вшей в окопах и кровушку проливают. Не по- христиански это. Вот окончится война, тогда и в церкви обвенчаемся, все будет путем, даю тебе слово офицера.