Шевченко Павел лежал в изоляторе – в небольшой комнате на втором этаже рядом с кабинетом директора детского дома. Мария Яковлевна Киселева, директор, только что вышла из изолятора, но лицо Шевченко Павла все еще сохраняло светлую смущенную улыбку. Как и все дети, попавшие в этот детский дом в раннем детстве, он называл Марию Яковлевну мамой, и это привычное обращение никогда не вызывало у него никаких особенных мыслей – оно было будничным, обыкновенным. Но сегодня он думал о том, какое это счастье, что всю его сознательную жизнь рядом с ним была его мама, его Мария Яковлевна, о том, что никогда в жизни не видел он человека красивее и добрее. И он вспоминал лицо Марии Яковлевны, округлое, со смуглой нежной кожей, окрашенной легким румянцем, с большими карими глазами, с голосом звучным и нежным.

Ему было очень плохо в эти дни – жар, и трудно раскрывались глаза, и не хотелось двигать руками, и он часто засыпал или впадал в забытье, и почти каждый раз, когда приходил в себя, он видел над собой Марию Яковлевну в белом халате, с внимательным и серьезным лицом. Она подхватывала его голову и поила из поильника с острым носиком то чаем с лимоном, то бульоном, то жиденьким клюквенным киселем, и когда капли красного киселя проливались ему на рубашку, глаза ее смотрели виновато и испуганно, а Шевченко Павлу хотелось плакать, так он любил свою маму – директора детского дома.

Это она, его мама, не отдала его в больницу, а сама его выходила, и сейчас, в дни выздоровления, забегала чуть ли не каждый час и то с шуткой, то со строгим видом заставляла Шевченко Павла есть.