- Скажите пожалуйста, Александр Владимирович уже ушел на работу?

Я вздрогнула и мягко сказала:

- Видите ли, он два месяца назад эмигрировал в Бат-Ям.

Александр Владимирович - это мой папа и он действительно эмигрировал в Бат-Ям. Странно, что она этого не знает. Между тем, моя оппонентка пустилась в путаные объяснения, из которых мне только минут через десять стало ясно, что она хочет у моего папы починить нагреватель, который он поставил ей три месяца назад. Я с трудом объяснила, что он не сможет приехать за три тысячи верст, только чтобы починить нагреватель. Мне показалось, что один из нас явно говорит на иврите - вроде бы, слова знакомые, но ни я ее, ни она меня не понимает. Пустяки, обыкновенный утренний абсурд.

Я все-таки вышла из дома. Ощущение песка в глазах все-таки прошло, но вот горло болело с неутихающей силой. В магазинчике меня ожидало очередное расстройство - молока не было. Был кефир, пара йогуртов разных видов и сметана. До молочного магазина, впрочем, было всего три квартала, и, помнится, в детстве я легко проходила это расстояние даже в восемь утра.

Вдоль всего Большого проспекта неслась белесая, искрящаяся на солнце поземка. До нас наконец дополз давно обещаный Атлантический антициклон. После двух недель оттепели все стаяло, и поземка текла и извивалась по совершенно сухому тепло-серому асфальту. Когда-то, лет десять назад, один приятель попросил меня нарисовать такую же поземку, текущую по темному льду; а я этого, между прочим, не сделала до сих пор. Я несколько минут стояла около цветочного магазина, глядя, как мои ботинки обтекают эфемерные, прозрачные струи, сложенные из тысяч мелких искрящихся снежинок. А потом пошла в магазин, отдала свои восемь рублей и купила два поллитровых пакета полуторапроцентного молока. Вот и все...