Я всегда хотела быть мужчиной, ведь это гораздо легче. Но теперь не чувствую такой потребности, наверняка потому, что мне удалось совершить то, что делают они. Лишь после сорока лет я научилась ценить то хорошее, чем владеет только женщина, и теперь думаю, что не имеет смысла меняться местом с мужчинами, несмотря на все их огромные преимущества. У женщин богатый мир чувств, у мужчин они ампутируются в младенчестве, — есть материнство, мы воспринимаем жизнь чувствами, а не только разумом; у нас сильнее развиты интуиция и воображение. Думаю, мы, женщины, можем сделать жизнь красочнее...

Меня воспитывали так, чтобы я была лишь женщиной, и именно это мне сегодня мешает. Девочек моего поколения готовили на второстепенные жизненные роли, учили быть помощницами мужчин: медсестрой при враче, секретаршей при шефе, ассистенткой при профессоре, спутницей мужа... У нас отняли всякую возможность реализовать собственные способности: нам было суждено стать супругами и матерями, в крайнем случае выполнять какую-нибудь несложную работу, но выделиться из ряда — никогда.

И только прожив сорок лет и испытав множество горестей, я узнала, что и мои слова кому-то интересны. Мне всегда казалось, что это невозможно, и не оттого, что я — женщина, а оттого, что с детства мне это внушали.

Сейчас меня часто спрашивают, имеет ли литература пол? Когда женщина-хирург оперирует, никто не скажет, что это — женская хирургия, когда в зале суда появляется женщина-адвокат, также никто не скажет, что она занимается женской юриспруденцией... Но вот речь заходит о женской литературе, и это — как сегрегация. Знаете почему? Потому что писательница, работая с идеями, залезает в чужие владения, в земли, принадлежащие мужчинам. В женщине признают и восхваляют ее восприимчивость, эмоциональность, чувства — лишь бы она оставалась на должном расстоянии от сферы интеллекта и логики. Политика, история, экономика, война... Пусть эти темы жизненно важны для нее, выстраданы — на них лежит запрет.