Чем дальше, тем охотнее ходил Валька в дом сапожника Гришки. А однажды, услыхав, как ласково Ксюша разговаривает в сарайчике со своей козой, окончательно решил, что сапожникова жена хороший человек. С ней он совсем не чувствовал себя маленьким, а иногда она даже казалась ему глупой. Может, потому, что Валька не понимал как следует Ксюшиного горя и для него «гулящий мужик» означало не больше, чем любое ругательство, скажем «дура березовая», и, конечно, непонятно было, как может Ксюша каждый день возмущаться Гришкой.

Вот он, Валька, понял, что Пелагея «гадина», поплакал один раз из-за нее — и хватит.

Так прошла первая зима. Валька совсем обжился на новом месте. Он вообще ко всему очень быстро привыкал. С тех пор как помнит себя, он жил в детсадах — мама его все время болела.

Сначала Вальке приходилось плохо. Потом он понял: для того чтобы было хорошо, надо стараться не плакать и, главное, поменьше чего-нибудь хотеть. Скажут: «Мой руки!» — надо в ту же минуту бросать игрушки и мыть руки. Скажут: «Ешь суп!» — и надо суп есть, если даже тебя от него тошнит. Тогда наверняка никто не будет кричать: «Невозможный мальчишка!», «Отвратительный ребенок!» или: «Я кому сказала?!». За это, между прочим, больше всего презирал Валька взрослых. Ведь совершенно ясно, кому было сказано! Чего тут еще спрашивать?

Очень удивляло его и сердило, как это люди, вырастая, забывают, что сами они в детстве вовсе не были дураками. Валька, например, будучи в старшей группе, любил возиться с маленькими и никогда на них не кричал.

В доме бабушки он с самого начала повел себя, как единственный мужчина в семье.