"Я в генералы из мужиков выбился, - говорит, - из Пскова уехал, - говорит, из-за нелюбви к немцам". А на самом деле испугался голода не меньше, чем немцев. Материалист, знает Фейербаха, цитирует Герцена, в бога не верит, а по приезде в Успенское напялил вицмундир и отправился в церковь. "Я, говорит, - в бога не верю, но обрядность дисциплинирует народ, со временем Советская власть тоже выработает свои обряды". Обряды обрядами, но тщеславия в нем, думаю, больше всего, очень уж хотелось показать односельчанам мундир, смотрите, мол, чего достиг Ванька Никитин, вон кто у вас директор трудовой школы...

Подошли к саду. От каменной ограды остались только обломки кирпичей. Две лиственницы. Множество пней. Ободранный, общипанный сад. Очертания клумб, обрубленная ель, яблони с обломанными ветками...

Белый дом в два этажа, высокие окна, четыре колонны по фасаду и фронтон, украшенный лепными завитушками, - русский ампир, начало девятнадцатого века.

- Вот твоя академия...

Федор Федорович внезапно засмеялся.

- Чему ты смеешься?

- А как же! Опоздай Никитин на два месяца, от здания остались бы рожки да ножки, мужики локти себе кусают, дважды потерять такой дом!

- Дважды?

- Помещикам Озеровым принадлежал дом. Лет сто назад владели тысячей десятин, а к началу века порастряслись, остались дом, службы и десятин сорок земли. В шестнадцатом году, перед самой революцией, продали остатки поместья успенским мужикам. Те посудили, порядили - под школу дом или под больницу и решили разобрать и поделить все, вплоть до кирпичей и паркета. Ограду и конюшни разобрали, столетние липы вырубили, подобрались к дому, а тут революция... Задаром отдали деньги! Впали мужики в каталептическое состояние, а когда пришли в себя и снова двинулись на штурм дома, подоспел Иван Фомич и наложил на дом свою руку. "Нет, - говорит, - уважаемые товарищи односельчане, не для того делалась революция, чтобы разорять собственную страну, есть у меня, - говорит, - одна идея, в этом самом доме открыть деревенскую гимназию".