Теперь Славушка понимал, как непрактичны и даже неразумны были они с матерью, но в момент отъезда эти злополучные чашки и блюдца с желтенькими цветочками казались самым необходимым. Сервиз этот, подаренный матери покойным мужем, был последней вещественной памятью о том драгоценном семейном тепле, которого не так-то уж много было в жизни Веры Васильевны и ее детей. И вот вместо того чтобы захватить одежду, или обувь, или хотя бы какие-то тряпки, которые можно обменять на хлеб или крупу, они потащили с собой эту семейную реликвию, превратившуюся в груду ненужных черепков.

Славушка опустился на пол и, намерзшийся, голодный, усталый, тут же задремал, прикорнув к материнским коленям.

Присев в проходе на корточки, их спаситель пытался вглядеться в незнакомую женщину.

- Не знаю, как уж вас там, мадам или гражданка, - спросил он, - куда ж это вы, а?

- Меня зовут Вера Васильевна, - отозвалась она. - А вас?

- Рыбкин, - назвался Парень. - Семен Рыбкин, солдат.

- Вы что ж, на побывку? - попробовала догадаться Вера Васильевна.

- Можно сказать, что и на побывку, - неопределенно согласился парень и тут же добавил: - А может, и опять на фронт. А вы далеко?

- В деревню, - сказала Вера Васильевна.

- К родным или как?

- Можно сказать, и к родным, и так, - сказала Вера Васильевна. - Я учительница, гонит голод, хотя есть и родственники...

- Ну и великолепно, - одобрил парень. - Учителя теперь в деревне нужны.

- Не знаю, - отозвалась Вера Васильевна. - Я никогда не жила в деревне...

И она закрыла на мгновенье глаза.

- Нет ли у кого, братки, закурить? - воззвал Рыбкин в темноту. Махорочки бы...

- Свою надо иметь, - назидательно отозвался кто-то.

- Ну и на том спасибо, - беззлобно отозвался Рыбкин.

Кто-то чиркнул спичкой, серная спичка зашипела, точно размышляя, зажигаться или не зажигаться, вспыхнул синий призрачный огонек, и наконец слабое желтое пламя на мгновенье выхватило из тьмы бледные сердитые лица.