На потолке пульсировало отражение проезжавшей под окнами машины с мигалкой. То ли скорая. То ли ментовская. То ли пожарная. Проезжавшей молча, без сирены.

Отсутствие этого тревожного звука восполнил телефонный звонок.

* * *

Танцор нехотя поднялся и брезгливо взял трубку. А потом вспомнил про дискету и испугался.

--Да.

Но в ответ кто-то закашлялся, словно хватанул по ошибке вместо воды стакан чистого спирта. Наконец-то, отдышавшись, рванул с места в карьер:

-- Танцор, дорогой! Рад тебя слышать! Как ты там? Я уж переживать начал: уж не стряслось ли с вами со Стрелкой что-нибудь. Как ни крути, а Европа -- не место для русских. Точнее, место враждебное, где нам больше двух недель никак нельзя. Так вы еще и в Австрию подались, ноги в Альпах ломать! Ох уж мне эта легкомысленная молодежь!

Голос был абсолютно незнакомым. Непонятно было, откуда этот хрен знает о делах Танцора. Хрен между тем продолжал с прежним нахрапом:

-- Ба! Да ты, я вижу, меня не узнаешь! Это после всего хорошего, что я для тебя сделал! Вот она, человеческая, неблагодарность!

Стрелка, поняв по лицу Танцора, что что-то здесь не то, скомкала фазу послетрахания, вскочила и начала записывать разговор в вэйвовский файл. Потом включила на аппарате кнопку трансляции и стала мрачно слушать.

-- Да нет, -- ответил Танцор, -- не имею чести быть знакомым.

-- Вай, вай, вай! Администратор я. Или, по-твоему, Сисадмин. Неужто не узнал? Наверняка богатым буду!

Танцор вспомнил, как год назад, когда они единственный раз говорили по телефону, Сисадмин то и дело менял и тембр голоса, и интонации. И поверил, что это он. Хоть этого и не могло быть.

-- Какой, на хрен. Администратор?! Администратора не стало, когда я в декабре грохнул на хрен "Мегаполис" со всей его требухой.