А потом выдернул телефон из розетки и засунул его в коробку.

Все стали напряженно ждать эвакуаторов.

* * *

Наконец-то вдалеке возникла сирена. И начала приближаться. Несомненно, милицейская, избавительная.

Через три минуты послышался зычный ментовский рык: "А ну, посторонись, граждане. Сейчас мы во всем разберемся. Жуликов под арест. А вы будете показания в суде давать. Так что завтра в это же время сюда подойдете. С паспортами, будем свидетелей переписывать". Толпа загудела уже совсем по-другому -- радостно.

Распахнулась дверь, и четверо омоновцев с полной боевой выкладкой впихнули в комнату охранников, на которых невозможно было смотреть без слез. У одного была рассечена бровь, у второго из носа текла кровь. И, несмотря на то, что на обоих были надеты стандартные черные куртки и брюки, создавалось впечатление, что их только что ощипали и собирались кинуть в котел с кипятком.

Последним, с традиционной следовательской папочкой, вошел Степанов. И плотно прикрыл за собой дверь.

-- Значит так, -- сказал он, словно был при исполнении, -- вначале рассчитайся с бойцами.

Следопыт вытащил стодолларовую бумажку и протянул Степанову.

-- Не мне, -- сказал тот раздраженно, -- я с друзей деньги не беру. Бойцам, говорю. Но это только на бензин. А еще на горючее.

-- Не понял, -- удивленно поднял брови Следопыт, который все еще был напуган до неадекватного восприятия реальности.

-- Каждый из них выпивает по литру виски. Итого четыре литра. Это стоит двести пятьдесят баксов. Округляем до трехсот. Потому что еще закусить надо.

-- Ну это уж слишком!

-- Если слишком, тогда мы поехали, а ты сам разбирайся с этой публикой.

И тут Следопыт понял, что до публики дело не дойдет. Во всяком случае, для него. Потому что его прямо сейчас задушат двое охранников. А Нина выцарапает глаза уже у мертвого, задушенного. Поэтому отсчитал еще три бумажки и дал. На том и поладили.