Вверх по ступенькам, мимо левой руки Пушкина.

Сквозь разнятое ментами классово-идеологическое побоище.

Направо.

Вниз по лестнице.

Налево, в переход.

И тут уже стало ясно, что те двое наконец закончили обмениваться своими: "Кто, бля, такой? -- А я, бля, знаю? -- Ничего тебе, бля, Чика не говорил, что кто-то еще, бля, в доле? -- Ничего, бля! -- А может, бля, кто из пацанов чего слышал? -- Никто, бля, ничего! -- Так никогда, бля, его не видел? -- Никогда, бля! А ты, бля?! -- И я, бля! -- Точно, бля, Ханурик ему дискету сунул! -- Точно, бля!"

И тут уж они рванули, словно вспомнили, что оставили включенный утюг на спине у клиента.

Мимо Пушкина.

По лестнице.

Направо, в метро.

Перепрыгнули через турникет.

Разделились -- один на "Пушкинскую", другой на "Тверскую". И поскакали вниз каждый по своему эскалатору, роняя людей, словно кегли. И все это лишь для того, чтобы пробежаться пару раз по платформе туда-сюда и никого не обнаружить.

Потому что Танцор с легкостью вычислил их примитивную траекторию и уже неторопливо шел по Тверской по направлению к Охотному ряду. Шел и соображал: что бы это могло значить? Что за дискета такая, за которую, не раздумывая, не обременяя себя нравственными вопросами, с легкостью мочат людей? Неужели записанная на ней информация способна дать людям здесь, на земле, такое ломовое счастье, что потом, там, не обидно будет бесконечно долго вариться в котле со смолой?

* * *

Остановился у недурно пахнущего киоска, взял хот-дог по-французски, набрал Стрелкин номер и, пережевывая, с сильно набитым ртом спросил:

-- Стрелка, ты ведь в Париже была?

-- Была, -- ответил мобильник. -- Что это за блажь на тебя накатила? Да и свинство это -- звонить любимой женщине и чавкать в трубку, словно ведешь репортаж с сельхозвыставки!

-- Так ты видела, чтобы французы хот-доги жрали?