— Он писатель?

— Ну да. А кто нет? В той стране все были писателями.

— У нас тоже, — сказал Кевин.

— Ты имеешь в виду slam poetry. Но то, что писал мой брат, было не слэмом, а спэмом.

— Честно говоря, я не вижу разницы... Трудно было вам найти общий язык?

— Трудно? Да нет, это не то слово.

Кевин посмотрел на часы и пошёл на семинар, а я сказал, что у меня разболелась голова и остался сидеть, глядя на море.

Следующие пять дней Северное море было цвета кофе с молоком, в перерывах между докладами я бродил с кем-нибудь из участников семинара вдоль берега, если было не очень ветрено, дойдя до конца набережной, мы шли дальше по песку, мимо пустынных холмов, кое-где покрытых рыжей травой. Если был сильный ветер, мы выбирали перпендикулярное направление и шли прямо в море — триста метров по застеклённой трубе пирса, в конце которой был ресторан. Потом я улетел в Нью-Йорк, причём едва рукав транспортёра отделился от корпуса «боинга», как я уснул и проспал весь полёт.

Когда меня разбудил сосед, я не мог поверить, что уже прилетел, только что я ещё шёл по рукаву в Амстердаме. Не иначе, это были рукава фокусника, в которых исчезают, а потом появляются разные предметы. Стас пропал, — вспомнил я, потирая глаза, — попал не в тот рукав?

В компании меня правильно оценили с самого начала, когда я только пришёл на интервью, и мой словарный запас состоял из ста слов. Собственно, поэтому меня и взяли на работу, несмотря на очень плохой английский. И не прогадали: язык стал быстро развиваться, а делать эти расчёты я мог бы и левой ногой. То есть я overqualified, но при этом я никогда не показываю, что я там самый умный. Если бы я не обладал этими достоинствами, вряд ли я мог бы рассчитывать на отпуск за свой счёт в таком, прямо скажем, неоднозначном случае. Я рассказал шефу, что мать моя просто сходит с ума, что я не могу не поехать. Он спросил, представляю ли я, где искать брата после того, как его не смогла найти полиция? Я ответил, что есть у меня некоторые идеи.