— Значит потом и тебя, когда разжиреешь?

— Я умнее. Ведь эти не только речи толкают, они и вправду верят. что рай земной строят. А я, Великан, не верю. Я в себя верю. Да и кончится это сажание через год-два. Кого-то и оставить надо. Я, Борька, хочу человеком стать. Мне все это (обвел рукой комнату) обрыдло до печенок. А надеяться мне не на кого. Мать ты сам видел. А отец еще хуже. Мне одна дорога — вверх по лесенке. И подымусь.

— Слушай, Сережка, хочешь, я тебе одно стихотворение прочту? Несколько дней назад написал. Никому еще не читал. Тебе первому. Под Лермонтова. «Думу» помнишь?

— Читай, что с тобой сделаешь.

Борис читал негромко, почти шепотом.

Будь проклято, пустое поколенье, С которым я влачиться осужден! Я вижу приговор — презренье В тумане будущих времен. Одни из нас покорными стадами Безропотно на привязи идут, Богов, судьбою данных, чтут И думают газетными статьями. Другие, как пловцы, в глазах уже темно, Плывут и глубину ногой боятся мерить. Себя стараются уверить В чем разуверились давно. А те, которым надоело Обманывать самих себя, Уже бессильны делать дело, Свой ум на мелочь раздробя. Хотим не думать, легкого забвенья, Красивой карнавальной шелухи. Поверхностно проходят увлеченья — Козловский, румба и стихи. Кругом услыша шум нечистый, Мы пожимаем с горечью плечом, А вслух трусливо, жалко лжем, Как лгут и лгали журналисты. И правнуки, с презреньем вспоминая Безвременьем опошленных людей,