Фабула и композиционная структура романа "Придворные шуты" более сложны. Начальник одного из гитлеровских концлагерей Коль из множества обреченных на смерть узников выбирает четырех, превращая их в неких шутов своего "двора". Это сам герой-рассказчик, горбатый судья Кагана, наделенный унаследованным от отца даром ясновидения, лилипут Лео Ризенберг, жонглер Адам Ван и "астролог" Макс Гиммельфарб, по образованию историк. В первых главах романа читатель становится свидетелем сцен, в которых эти "придворные шуты", каждый на свой лад, развлекают свиту и гостей Коля. Одна из таких сцен завершается трагически: капитан Вальц, заключивший с Колем пари, что выведет из равновесия Адама Вана и заставит его совершить ошибку во время жонглирования, на глазах у заключенного убивает его жену. Однако тот продолжает жонглировать. Как бы в награду за "спасение" четырех "придворных шутов" Кагана предупреждает Коля о приближении русских и тем самым позволяет ему скрыться. Лилипут Ризенберг погибает в результате трагической случайности по пути из концлагеря, а Ван решает во что бы то ни стало отомстить Вальцу. Рассказчик и Макс Гиммельфарб узнают от него историю этой мести в Иерусалиме, в канун шестидневной войны. Оказалось, что в решающий момент он так и не смог нажать на спусковой крючок револьвера, но Вальц потерял от страха рассудок и сам нашел гибель в морских водах. Ван, тяжело раненный в результате очередной акции арабских террористов, умирает. Пытаясь осмыслить происшедшее, Кагана спрашивает себя: не похож ли и Бог на начальника концлагеря, тешащего себя выходками "придворных шутов", в роли которых выступает все человечество?

В "Петушином пении" и "Придворных шутах" писатель как бы заставил чешскую прозу вернуться в 1930-е годы, когда ее законодателями и хранителями чистоты чешского языка были Карел Чапек и Владислав Ванчура. У обоих этих литературных антиподов образ повествователя тогда занимал центральное место в структуре произведения, а метафора была наполнена философским смыслом. Но Даган обогатил эту прозу не только трагическим опытом войны и "еврейскими нотками", но и сильной лирической и фантазийной струей, берущей истоки в межвоенной чешской поэзии, а в его философских размышлениях соединились философия Т. Г. Масарика и Мартина Бубера.