- Как будем накручивать? - спрашивает Нелли.

- Нет-нет. Только стрижка. Спасибо, - говорит женщина и поспешно, чуть сутулясь и пригибая голову, чтобы сделать незаметней то ли свою не по возрасту стриженую голову, то ли свой большой еврейский нос, выходит из зала.

Я с тоской смотрю ей вслед: мне жаль и эту женщину, и всех нас, таких беспомощных перед хамством; и мысли мои привычно летят с частного факта к вершинам обобщения, и я думаю о черной силе бездуховности, о пагубности невежества, необразованности, бескультурья... и - вдруг - вспоминается, казалось, забытое...

В 19... году, едва закончив физфак МГУ , по воле военкомата появился в Хабаровске "двухгодичным" офицером артиллерии Александр Грановский. Той же осенью мы случайно встретились в случайной компании и - по молодости - быстро стали друзьями.

В те дни Александр был парнем среднего роста, но таким худым, что казался длинным. Черные волосы, густые и жесткие, безжалостно по-военному урезаны. Хитро прищуренный взгляд, язык ядовит и весел. Из материальных ценностей главным достоянием Александра, или, по крайней мере, главной его гордостью были ручные часы, он их охотно снимал с тонкого смуглого запястья и показывал гравировку: "За лучшую дипломную работу".

Саша приезжал внезапно. Стук в дверь, и тут же дверь чуть приоткрывалась, в проеме появлялся носок офицерского ботинка, затем смуглая физиономия, и, наконец, дверь открывалась, и в комнату входил Саша. В одной руке он держал упрятанную в черный чехол гитару, в другой - большой торт, и для всей комнаты - я жила тогда в общежитии - начинался праздник. Я варила в эмалированной кастрюльке на электроплитке бальзаковский кофе, девочки рассаживались вокруг стола, Саша доставал из внутреннего кармана кителя записную книжку и до утра одну за другой пел песни Булата Окуджавы.