«Выходит, — размышлял Федор, — я сегодня отбил у Севастьянова невесту. Ну и ну! Постой. А когда это он успел развестись с женой? Я что-то не слышал ни от него самого, ни от жены, ни от Натальи (она-то уж знала бы). Нет, Дмитрий Иванович никаких претензий к Нелли Васильевне не может иметь: насильно мил не будешь. И зря он шумел в коридоре, совершенно зря».
Она прижалась щекой к плечу Шуклина.
— Ты не думаешь обо мне плохо, Федя? Не думаешь? Ну и хорошо. Я ведь баба. И как всякая баба хочу мужской ласки. Я только увидела тебя сегодня, сразу решила: этот будет мой. Прости, Федь, за откровенность. Но ты мне понравился. И скромный, и мягкий, и ненавязчивый. У меня Николай был таким и тоже носил очки. Ты его должен знать, если, говоришь, в университете учился. Профессор Лыхин. Это мой муж. А три года назад у него случился инфаркт. Ваша газета некролог давала. С сыном я разъехалась — ему с семьей отдала двухкомнатную, себе взяла вот эту. Ни я им теперь не мешаю, ни они мне… Федя, тебе сколько лет? Сорок? Я немножко постарше. На четыре года. Да это не страшно. Только ты обо мне не думай плохо. Я ведь женщина… Ты любишь свою жену, Федя? Уважаешь? Это хорошо. Она не обидится, что ты здесь? Она не должна обидеться, если понятливая. Любви к ней у тебя не уменьшится, если ты со мной побудешь. Ни капельки не украду я тебя. А мне зато радость какая… Поцелуй меня, Федя, и прости — я немножечко пьяна…