— Не врачиха — медсестра. И ей под сорок, — вставил Шуклин. И покачал головой: «Я-то думал, что Севастьянов только передо мной хвастается. Причем, насколько мне известно, та медсестра вовсе и не гоняется. Просто не отвергает его и разрешает в любое время суток приходить к себе домой».
— Еще говорит: «Развожусь с женой. Она мне сейчас не пара — постарела…»
Федор сдавил до боли виски, сжал зубы. Это же подлость со стороны Севастьянова! Разве можно такое нести о жене, с которой ты прожил более двух десятков лет, вырастил сына? Нет, хоть что пусть случится в его, Федора, жизни, он про Наталью ничего подобного не скажет. Пусть будет ходить в грехах, как в репьях, но до оскорбления близкого человека не докатится.
— Ты чего, Федя, посмурнел? — заметила Нелли Васильевна перемену в его лице.
— Да нет, это тебе показалось… Ну, давай дальше про соседа.
— Дальше — это был первый и последний наш поход в кафе. Я расплатилась с официантом…
— Ты?
— Я. Севастьянов очень долго кошелек искал. И мы простились. Вечером я уехала. Остальной отпуск дома просидела. Вот так, значит… Проходит месяц, другой. И вдруг недели две назад — звонок. Снимаю трубку — мужской голос. «Нелли Васильевна?» — «Нелли Васильевна». — «Это Севастьянов. Помните такого?» — «За которым двадцатипятилетние бегают?» Он, видать, смутился. Замолчал, а потом — жалостливо: «Можно в гости прийти?» — «Можно, — говорю, — я добрым людям всегда рада». Через полчаса приволокся.