Вернее, не разглядел: темно уж было. Закрыла она двери на замок, огляделась кругом, потом парень ее за локоть взял и — пошли по улице. Я аж затрепыхался весь. Ну, думаю, Сергей, открою я тебе глаза! Нинка-то твоя гулевана завела! Да молодого! Ишь, воркуют! Навострился, значит, я. А они пошли. Да не той дорогой, куда она домой с работы обычно ходит, а в другую сторону, к логам. Вот, думаю, неймется людям. Так и ушли.

…Мужчина-то? Нет, не запомнил. Лицо вообще не разглядел: темнеть стало, я уж говорил. Сам темноватый вроде. Нет, не старый. Лет под тридцать. А может, под двадцать, леший их разберет, молодых-то. Не наш, кажись. А может, и наш…

Когда Фотин ушел, Попов укоризненно сказал Галушке:

— А уж хвастали-то! Он даже лица не видел. Вы настоящих свидетелей мне давайте, чтобы, опознать могли!

— Легко сказать, — обиделся начальник райотдела, — полгорода перетрясли, никто ничего не видел, не знает. А может, и видел, да неохота связываться. Мы ищем, работаем.

Дверь отворилась, и в кабинет вошел Михайлюк. Поставил чемодан, отдышался.

— Могли бы и машину на пристань послать, — загудел он. — Тащись тут через весь город.

— А где ее взять? — вывернулся Галушка. — Одна машина на отдел, другую третий месяц ремонтируют, а конца не видно…

— Меня не интересует! — буркнул Попов. — Давайте машину! И капитана Семакина сюда. Пошли, Василий Трофимыч.

В огороде Макуриных криминалист настроил аппарат и стал совершать «челночный обход», двигаясь от одного края огорода к другому. Шел медленно, осторожно, вслушиваясь в доносящиеся из-под земли шумы. Прошел час, а Михайлюк не обследовал и трети огорода. Попов с Семакиным сидели на траве, привалившись к забору. Хотелось есть. Вдруг Михайлюк остановился и махнул рукой. Следователь и инспектор сорвались с места.

— Фурычит! — пробасил криминалист, тыкая пальцем в землю.