— А к чему он мне, полет-то? — обижался Семакин. — Я ведь не писатель. Мое дело — факты. А с фантазией и зарваться можно!

Начальник не сердился на него, а роста не давал. Так и дохаживал Семакин второй срок в капитанах. Он уже примирился с этим, но иногда все-таки было обидно.

Дорога до Зелёнок заняла два часа. Семакин вышел из автобуса, размялся и направился в сельсовет. Пожилая председательша, узнав, что капитан из милиции разыскивает родственников Сергея Григорьевича Макурина, покачала головой:

— Сама я вам ничего не скажу. Мы уже после войны в эту деревню приехали, когда мужа механиком сюда направили. А Макуриных у нас — треть деревни. Вам, наверно, к Анне Прохоровне надо: у нее сын где-то на войне затерялся, я слыхала.

Домик у Анны Прохоровны Макуриной был старенький, но аккуратный, ухоженный, с черемухой и сиренью в палисадничке.

Сама она сидела на крылечке и кормила кур. У ее ног крутился и шипел на кур серый котенок, которого норовил долбануть обшарпанный петух. Старушка смеялась, щурилась, била петуха по бокам маленькой узловатой ручкой.

Рассказ Анны Прохоровны Макуриной

— Был, был у меня сынок. Сереженька, мил-свет. В трудные годы родила я его, растила — лихие, голодные. Один он у меня был, не было больше ребят. Так мы втроем и жили: муж мой, Гриша, да Сережа. Стал он вырастывать, в школу бегать. Отбегал четыре года, хотел тут отец к делу его приспособить, да я отстояла: худенький, говорю, да маленький, пущай дальше учится! Больно уж мне выучить его хотелось: мы-то с Гришей совсем неграмотные были. Отдали мы Сережку в волостное село, в школу-семилетку. Там и жил, только на каникулы да на выходные иногда к нам наезжал.

Окончил он эту школу, приехал, Гриша и говорит: «Ну, Серега, ты теперь — мужик, пятнадцать лет, давай работать пора!» У нас уж в это время колхоз был, устроили его учетчиком, по причине грамотности.