— С Пашкой… с Пашкой что? — выдавила наконец.

— Вы плохо разглядели мой документ, — спокойно сказал капитан. — Я ведь совсем из другой области и никакого отношения к вашему сыну не имею. Я по другому вопросу. По поводу вашего бывшего мужа — нет, не Никиты, а Макурина Сергея Григорьевича — помните его?

— Как не помнить, — глухо произнесла женщина, — постыдились бы экие вопросы задавать.

— Извините, — смешался инспектор, — это я так, к слову, что ли.

— Чего хотите-то?

— Да я вообще… поговорить надо. Убийство у нас произошло недавно, так мы проверяем, не его ли это убили.

— Эх, Серега, Серега, глупая твоя голова… — Надежда Терентьевна судорожно сглотнула. — А впрочем, что мне теперь? Если до того дожил, что совести не хватило домой с войны приехать, — туда и дорога. Ой, что я говорю, дура! — Она обхватила руками голову и замотала ею. — Вам-то что от меня надо?

— Да вот и паспорт вроде его, и похож, и учетные данные сходятся, но несколько неувязочек есть. Во-первых, место рождения исправлено в документах. А зачем? Во-вторых, мать его говорила, что у него пятнышко слева под грудью было, а у того человека не было, хотя они, пятнышки, не смываются ведь. Вот так.

— Карточка есть у вас? — отрывисто спросила Дульцева.

Семакин вынул фотографии, развернул веером. Макурин был снят уже мертвый, вид у него был жутковатый. Женщина сначала испуганно зажмурилась, потом пересилила себя — вгляделась. Взяла в руки паспорт убитого, посмотрела на фото. Тихо сказала:

— Не-ет. Не он это, кажись. Да точно. У Сереги верхняя губа покороче была. И нос чуть длиннее. Мать-то забывать уж теперь его стала, старая она совсем, потому и вспомнить не может, какой он был. А я помню, хорошо так помню.