Через два дня, как обещал доктор, мадам Лебедева со своей Ниной вернулись домой, райисполком дал им дополнительный срок, и Клава Ивановна объяснила: пусть скажут спасибо за отсрочку товарищу Дегтярю.

Вечером, хотя впереди оставалась целая неделя, мадам Лебедева сама зашла к Ионе Овсеичу и честно призналась, что раньше жили в Овидиопольском районе, село Аккаржа, муж бросил их с дочкой еще до войны, завел себе другую семью и никакой помощи от него не было.

— Можно полагать, — перебил Иона Овсеич, — регистрация с ним отсутствовала.

Мадам Лебедева ответила, что с таким сукинсыном она бы сама не пошла в загс, нехай горит, где он сейчас есть, огнем. А при румынах чуть с голоду не подохли, Нинка сказала: давай, мама, в Одессу переберемся — там на стирке можно кусок хлеба заработать. Вот так они три года из себя жилы тянули и ждали, когда наши вернутся, а то уже перестали чувствовать себя людьми.

— Лебедева, — опять перебил Иона Овсеич, — имеются данные, что ты и твоя дочь брали поденную работу у румынских офицеров, коммерсантов и властей, находясь круглые сутки бок о бок с ними, и не только как прачки.

Мадам Лебедева заплакала и сказала, все это брехня, на самом деле Нина не гуляла с офицерами, а с одним капралом, он обещал жениться и говорил, что большевики все равно победят и Советы придут обратно.

— Ну, а ты лично, — спросил Иона Овсеич, — все время верила и ждала или были перерывы?

Мадам Лебедева ответила, что она верила и ждала с первого дня до самого последнего, а когда Советы отступали и немцы дошли аж до Волги, она первая сказала своей Нинке: там их всех и потопят.

— Подожди, — остановил Иона Овсеич, — если ты так твердо верила, как же получилось, что твоя дочь гуляла с румынским оккупантом?

Мадам Лебедева повторила, что он был не такой, как другие, всегда вежливый, приносил продукты, имел свое хозяйство возле города Мойнешти, а все равно сволочь оказался: в сорок третьем году, как отправили на Дон, ни одного письма не прислал.