Иногда, в темное время суток, мать вызывали принимать младенца. Я не придавала особого значения этим редким нарушениям спокойствия. Я смутно слышала, как она торопливо о чем-то говорила с отцом и уходила из дому прежде, чем я успевала снова провалиться в глубокий сон. Учить же меня своему ремеслу она начала сразу после моих восьмых именин. Однажды ночью я открыла глаза и увидела, что она склонилась надо мной со свечой в руке. Паари безмятежно спал, уютно свернувшись на тюфяке на своей половине. В общей комнате слышались приглушенные голоса.

— Вставай, Ту, — сказала мать мягко. — Меня зовут на роды к Ахмос. Это моя работа, и однажды она станет и твоей работой. Ты уже достаточно большая, чтобы помогать мне, поэтому начинай учиться принимать роды. Не надо бояться, — добавила она, пока я с трудом поднималась, нашаривая одежду. — Роды будут несложными. Ахмос молода и здорова. Пойдем.

Сонная, я поплелась за ней. Муж Ахмос сидел на корточках в углу нашей общей комнаты, вил у него был озабоченный, рядом с ним сидел заспанный отец. Мать остановилась, чтобы взять мешок, который всегда стоял наготове у двери, и вышла. Я двинулась следом. Воздух был прохладный, наверху, в безоблачном небе, плыла луна, на фоне темного неба виднелись высокие островерхие пальмы.

— За эту работу нам положен один живой гусь и рулон полотна, — сказала мать. Я не ответила.

Дом Ахмос, как и все остальные, был не намного больше обшей комнаты под открытым небом, с задней стороны к нему примыкали ступени, что вели в спальни. Когда мы, босые, вошли в дом, нас встревоженно приветствовали мать роженицы и ее сестры, что сидели на корточках вдоль стены, возле них стоял кувшин с вином.