
— Все хорошо, успокойся, Ахмос, — сказала мать, коснувшись стиснутых пальцев Ахмос. — Ложись, Ту, иди сюда.
Я повиновалась с большой неохотой. Мать взяла мою руку и положила ее на раздувшийся живот роженицы.
— Это головка ребенка. Чувствуешь? Очень низко. Это хорошо. А здесь его маленькая попка. Так и должно быть. Можешь отличить их по форме?
Я кивнула, одновременно и восхищенная, и напуганная прикосновением к блестящей коже, туго обтягивающей некую непостижимую выпуклость. Когда я отдернула руку, то увидела медленную волну, прокатившуюся по животу, и Ахмос тяжело задышала и застонала, подтягивая вверх колени.
— Дыши глубже, — командовала мать. Когда схватка прошла, она спросила Ахмос, давно ли начались роды.
— На рассвете, — последовал ответ.
Мать развязала свой мешок и достала глиняный горшок. Освежающий запах мяты наполнил комнату, когда она сняла крышку и, проворно, но осторожно повернув Ахмос на бок, стала втирать содержимое в твердые ягодицы женщины.
— Это ускорит роды, — покосившись на меня, сказала мать. — Теперь можешь сесть на корточки, Ахмос. Постарайся успокоиться. Говори со мной. Что нового у твоей сестры, которая живет выше по реке? Все ли у нее в порядке?
Ахмос с трудом села на корточки на своем тюфяке, прислонившись спиной к кирпичной стене. Когда схватка настигала ее, речь становилась сбивчивой, прерывистой. Мать подбадривала женщину, внимательно следя за всеми изменениями, и я тоже все время смотрела на нее: на огромные, испуганные глаза, на выступавшие на шее вены, на напряженное, раздутое
