С последним воплем Ахмос сделала, что ей велели, и ребенок выскользнул, волей-неволей пришлось подставить руки. Он был весь какой-то желто-красный, измазанный околоплодной жидкостью. Я оцепенело стояла на коленях и смотрела, как он молотит своими маленькими ручками и ножками. Мать умело шлепнула его, и он зашелся первым криком. Она осторожно передала его Ахмос, которая уже слабо улыбалась и тянулась к нему. Когда она пристроила ребенка к своей груди, он покрутил головкой, слепо тыкаясь носом в поисках

— Ты можешь не беспокоиться, — сказала мать, — Он кричит «ни-ни», а не «на-на». Он будет жить. И это мальчик, Ахмос, чудесно сложен. Ты молодец! — Она взмахнула ножом, и я увидела в ее скользких пальцах пульсирующий кусок веревки.

С меня было достаточно. Что-то промямлив, я вышла из комнаты. Женщины снаружи вскочили, когда я пронеслась

— Мальчик, — только и смогла выдавить я, и они с радостными криками кинулись к лестнице; я же вывалилась наружу, в простор и прохладу занимающегося рассвета.

Я стояла, прислонившись к степе дома, и жадно вдыхала чистый запах зеленых побегов, песчаной пыли и слабый запах

— Никогда! — шептала я в сереющее, со щетками пальм, небо. — Никогда!

Не знаю, что я так неистово хотела выразить этим словом, но это каким-то странным образом имело отношение к тюрьмам, к судьбам и к вековым традициям моего народа. Я провела рукой по своей мальчишеской груди, но впалому маленькому животу, прикрытым платьем, будто хотела убедиться, что моя плоть все еще не изменилась. Я погрузила босые ноги в тонкий слой песка, что постоянно наносит из пустыни. Глотнула воздуха от едва поднявшегося ветерка, что был предвестником неспешного восхода Ра. За спиной были слышны возбужденно галдящие женские голоса, перемежавшиеся тоненькими протестующими криками ребенка. Вскоре вышла моя мать, с мешком в руках, и в первом свете дня я увидела, что она улыбается мне.