Бедная женщина попятилась. Гофф шел за ней, продолжая сдавливать ее руку. В этот миг заплакал ребенок.

— Пустите меня, отец!

— Не пущу!

— Ну, возьми! — молвила она, доставая челнок из кармана. — На, сожри нас всех!..

Старик схватил челнок и прибавил:

— Где деньги?

Минуту спустя и последний рубль очутился в его руках.

Взяв, что хотел, Гофф кинулся к дверям.

— Пан Фридерик, а шапка? — напомнил гость.

Шапка висела на гвозде, Гофф нахлобучил ее на голову и сел на стул.

— А! Дурная дочь! — пробормотал он, дико глядя на женщину. Констанция, казалось, не замечала этого, занятая убаюкиванием ребенка.

Когда безумец ушел, гость несколько оживился, выглянул в окно, послушал у двери и, наконец, усаживаясь к столу, сказал:

— Странный темперамент. Иной раз спокоен, как каменный, а сегодня вдруг так вышел из себя. Необыкновенный человек!

И принялся кусать ногти.

— О боже! За что ты так караешь нас? — говорила, рыдая, бедная женщина.

— Не так! Не так, дорогая пани Голембёвская! Надо говорить: «Боже, да будет воля твоя! Я, грешная, с избытком заслужила кару и гонения». Все мы грешны, дорогая моя пани Голембёвская.

— Уж, кажется, нет людей несчастней нас.

— Никому не живется на свете без какого-нибудь горя или огорчений, будь он хоть король, хоть папа римский.

— Все точно сговорилось: нищета, болезни, да теперь еще такое беспокойство в доме.

— Это хорошо, что мы хоть иногда испытываем горе и лишения. Да и разве одни мы страдаем?.. Взять, к примеру, хоть этого беднягу Ендруся…

— Что? — крикнула Констанция, всматриваясь в гостя.

Глаза ее мгновенно высохли.

Гость спокойно достал табакерку, обернул ее несколько раз в пальцах, щелкнул по крышке и прибавил:

— Несчастный парень! Мало того что такой больной, голодный, беспокойный, приходится еще скрываться от человеческой суровости.

— Значит, его выпустили? — спросила Констанция, отодвигая от себя ребенка.