Констанция, положив ребенка на кровать за ширмой, громко рыдала. Мгновение спустя ее плач перешел в неудержимый кашель.

— Фи! — негодовал пан Лаврентий. — Как можно быть таким порывистым! Ребенка ушиб, а у этой бедной женщины опять кровотечение. О боже!

— Кровотечение?.. О, черт возьми! Этак она может и впрямь отправиться на лоно Авраама, правда, жид? — говорил оборванец, равнодушно глядя на свои жертвы.

— Что же мне теперь делать? — спрашивал еврей пана Лаврентия.

— Забирать подушки и исчезать, а то тут больные, — был ответ.

Рыдания Констанции раздирали сердце.

Еврей быстро завязал подушки и исчез. В сенях он разминулся с возвращающимся Гоффом, который, войдя в комнату, как окаменевший остановился перед открытым окном.

— Гут морген, старый труп! — закричал оборванец.

Гофф подошел к столу, оперся на него обеими руками и глядел в лицо говорящего.

— Ну, чего гляделки вылупил, старый сумасшедший? Людей не видел, что ли?

— Этот каторжник на свободе? — словно про себя пробормотал старик.

— Успокойтесь, любезный мой пан Гофф! — просил Лаврентий.

— На свободе, на свободе и пришел спросить, когда ты ноги протянешь, старый гриб!

— Успокойтесь, дорогой пан Голембёвский! — вставил гость.

— A-aa! — простонала Констанция.

Гофф кинулся за ширму.

— Кровь?.. Что с тобой, дочь моя, дитя мое?

пел за окном негодяй.

— О боже праведный! — воскликнул Гофф, садясь на скамью и охватывая руками голову. — Мои дети умирают, а у меня и гроша нет!..

— Я знаю одного благородного человека, который даст в долг под расписку, — шепнул пан Лаврентий.

— Ну, будь здоров, старый гриб! Постой! Дай-ка я перед уходом у тебя на лысине муху прихлопну.

Сказав это, негодяй шлепнул старика по голове и через мгновение исчез между заборами…