— Пятнадцать.

— Не могу, чтоб я так здоров был!

— Двенадцать.

— Я вам дам шесть с полтиной… верьте совести!

— Постыдились бы вы, старозаветная душа, — вмешался гость, — так торговаться с бедными людьми!

— А я что, не бедный? У меня жена и шестеро детей, и я оставил им полтинник на весь день. Этого и на лук не хватит. Дам шесть с полтиной, ауф мейне мунес!

— Одиннадцать, — сказала Констанция.

— Да не торгуйтесь вы, добрый человек! — уговаривал гость. — Эта бедная женщина сегодня последний рубль истратила.

— Ну-ну! — ответил еврей с улыбкой. — Вы, почтеннейший, в торговле до того жалостливы, что если вас послушать, так я бы и за три рубля эти подушки купил. Что я вам скажу, пани, всем жить надо, — я дам вам шесть с полтиной и… еще двадцать грошей. Гут?

Констанция молчала.

— Уважаемая! Семь рублей и ни гроша больше… Одними новенькими. Ейн, цвей, дрей!

— Не могу, — ответила Констанция.

За открытым окном, казалось, кто-то стоит.

Еврей доставал из разных карманов деньги и, отсчитав, положил их на стол.

— Ну, благодетельница! Семь рублей ваши, а подушки мои. Хорошо?

— Десять, — шепнула женщина.

— Десять? Я еще не знаю, получу ли сам семь рублей; я могу и потерять на этом, чтоб мне издохнуть. Вы видите, что это за деньги? Ну, мои подушки, а?..

— Твои, пархатый, твои! — раздался хриплый голос.

Одновременно в открытом окне появился какой-то оборванец, наклонился вперед, сбросил на пол сидящую на скамье Элюню и схватил деньги.

— Гевалт!.. Что это такое? — закричал в ужасе еврей, пятясь к дверям.

— Ендрусь! — крикнула женщина, бросаясь к ребенку. — О, боже мой! Элюня!..

Ребенок захлебывался от плача.

— Ах, ну кто же так делает! — сказал пан Лаврентий, обращаясь к оборванцу, который, засунув руки в карманы, смеялся во все горло.

— Мои деньги! Мои семь рублей! — кричал еврей. — Я в полицию пойду…

— А подушки ты не получил, свиное ухо, а? — спросил из-за окна оборванец.