Как-то раз дождливым вечером в январе семьдесят пя­того года, придя домой в непривычное время, я застал мою жену в постели с незнакомым мужчиной. Первое, что я увидел, открывая дверь в спальню, — себя самого, открывающего дверь в спальню. По сей день, спустя вот уже десять лет, когда я стал лишь жалкой тенью то­го, кем был прежде, каждый раз при входе в спальню я вижу это зеркало, которое неизменно встречает меня все тем же мерцающим воплощением отчаяния, при­зраком катастрофы, превратившей меня в развалину: передо мной человек, насквозь вымокший под дождем, ослепленный ревностью; человек на пороге своего па­дения и распада, у которого не осталось ничего, даже остатков самоуважения.

Чтобы сохранить память о том дне, разбережу еще раз мою незаживающую рану и опишу в этой тетради события того вечера. Маленькая, уютная спальня. Низ­кая кровать со сбитыми простынями. И мое отражение в зеркале напротив входа. Норма поспешно прячется в ванную комнату, закрывая дверь изнутри. Потом я за­мечаю баночку с гуталином на сером паласе и полуго­лого типа, который сидит на краю кровати и ловко об­рабатывает щеткой пару моих лучших башмаков. На нем нет ничего, кроме поношенного форменного жи­лета чистильщика обуви. У него крепкие волосатые но­ги. Глубокие морщины на лице.

— Какого черта вам дались мои ботинки? — задаю ему нелепый вопрос.