Он не знает, что сказать. Бормочет с сильным андалусским акцентом:

— Вы ж сами видите...

По правде говоря, я тоже не знаю, как себя вести в такой ситуации.

— Слушайте, это возмутительно. Это черт знает что.

— Да, да, конечно...

— Вы спятили... Да вы просто идиот...

Стоя у кровати в набежавшей с одежды лужице дож­девой воды, я разглядываю незнакомца, который про­должает надраивать мои башмаки, и спрашиваю:

— Ну и что теперь?

—Такая тоска, знаете, смертная, вот я и говорю себе: ботинки, что ли, почистить...

— Представляю.

— Я ведь чистильщик обуви. К вашим услугам.

— Да, да.

— Ладно, я пойду.

— Нет, нет, не уходите, останьтесь, пожалуйста.

— Не надо только сильно расстраиваться, — совету­ет он мне сочувственно. — Вы ведь муж сеньоры Нор­мы, так я думаю...

Чтобы чем-то заполнить паузу, он продолжает ма­шинально надраивать башмак. Со стороны кажется, что это нелепое занятие поглотило его с головой.

— Я спокоен, — говорю я себе. — Все хорошо.

— Я очень рад.

— Может, отложите башмак?

— По мне, главное — чтобы обувь блестела, пони­маете? Но лучше я пойду, честное слово.

Мысль о том, что я останусь с Нормой наедине, ужа­сает меня. Я уже знаю, что потерял ее.

— Подождите немного. На улице ливень.

Смущаясь, он натягивает кальсоны. На мгновение вижу его член, свисающий между ног. Темный, здоро­венный. Он поспешно надевает брюки и ищет на полу носки. С его грубого, животного лица еще не сошло выражение испуга; роль случайного любовника хозяй­ки, застуканного ее мужем, ему явно не по нутру. Меня совсем не удивляет, что это простой трудяга, чистиль­щик обуви, смахивающий на пастуха, скорее всего, безграмотный, которого она подцепила где-нибудь в баре на Рамбле. Когда я впервые заподозрил, что Нор­ма меня обманывает, я подумал, что это Эудальд Рибас или еще какой-нибудь пижон из рафинированного общества, в котором она вращалась. Но вскоре обнару­жилось, что ее слабость — андалусийцы со смуглой ко­жей и крепкими зубами. Самые разнообразные чарнего