Он сохранял полнейшее спокойствие и не проявлял ни тени нахальства, а уж тем более склонности к агрессии. Скорее, он выказывал то же легкомыслие, что и во время судебного процесса. Его обвиняли в убийстве и ограблении сорокатрехлетнего полицейского. Присяжных немало озадачила неосмотрительность Дезире. Дело в том, что он полностью отрицал свою причастность к преступлению, но честно и откровенно сказал об убитом: «Я часто видел его, и, по правде, этот мерзавец был тот еще расист. Захотелось бы мне кого-нибудь ухлопать, я бы именно такого и выбрал!» При наличии многочисленных улик, это двусмысленное заявление прозвучало как признание вины, но неким рыцарством вызвало симпатии присяжных, особенно когда Дезире добавил: «Мне его не жалко; нет чтобы помогать малышам, а он только и делал, что доставал их. Вот я бы никогда не причинил зла ребенку!»

Суд не мог принять решения, пока прокурор в общих чертах не обрисовал ситуацию: Джонсон нуждался в деньгах; преступление было совершено в переулке неподалеку от его дома; орудие убийства нашли под его трейлером; и наконец, он одобрял это злодеяние. Пришло время платить по счетам.

И вот в утро казни приговоренный вновь проявил свою наивность и разозлил Квам Лао Чинга неустанным повторением:

— Но, господин директор, здесь так написано.

Джонсон протягивал главе тюрьмы фотокопию статьи 47: несколько строк из Уложения об исполнении наказаний, оговаривающих «право приговоренного к смерти на исполнение последнего желания сообразно положениям…». Абстрактная сообразность положениям могла бы дать повод для дискуссий, поэтому в тексте приводились некоторые конкретные примеры: «выпить стакан вина, выкурить сигарету…». Именно на эти указания пятидесятилетней давности и напирал Дезире Джонсон:

— Я хочу только выкурить сигарету. Я имею право, месье.

Похоже, на пороге небытия этот глупец думал не о том, что жизнь его через несколько минут безвременно оборвется, а о поганой сигарете, которая каждый год губит миллионы людей по всему миру!