— Ты, Мони Буату, — говорил он одной негритянке, — ты голая... не краснеть... черная, оскаленная, гротескная — тебе не понять этого божественного смущения облеченной в ткань и боязливо отводящей взгляд невинности.

Юбочка, блузочка, маленький зонтик, щебет, продиктованная инстинктом святая простота — благотворно, но не для меня. Будучи мужчиной, я не могу ни пожимать плечиками, ни невинно стыдиться. Напротив — честь, отвага, достоинство, немногословность — вот атрибуты мужской девственности. Но по отношению к миру я должен сохранять некоторую мужскую наивность, представляющую собой аналогию девичьей невинности. Я должен все охватывать ясным взором. Я должен есть салат.. Салат — девственнее, чем редис, а почему — никто не знает. Может потому, что он кислее? Но вот ведь лимон — в нем еще меньше девственности, чем в редиске.

Что касается мужчин, то и у них есть дивные тайны за семью печатями — знамя, смерть под знаменем. Что еще? Вера — вот великое таинство, слепая вера. Безбожник подобен публичной женщине, доступной каждому. Я должен поднять что-то на высоту моего идеала, полюбить, слепо поверить и быть готовым пожертвовать жизнью — но что полюбить? Что-нибудь. Лишь бы был идеал. Я — мужская девственница, закупоренная своим идеалом!

И вот после четырех лет отсутствия он прохаживается с невестой по тропинкам садика. Хорошая пара. Госпожа S. вышивала скатерть и любовалась ими из окна, а Биби — гонялся по газону за пташками, которые с щебетом разлетались перед его красным язычком.

— Ты изменилась, — грустно говорил молодой человек, — не щебечешь, как раньше, и не машешь ручкой...