— Но... Понимаешь ли, это, собственно, это как-то иначе.. По крайней мере, я никак не могу этого понять. Скажи мне, тебе... тебе тоже... как и другим... приходилось когда-нибудь красть?

— За кого ты меня принимаешь, Алиция? Что означают эти слова? Неужели тебе хоть на минуту мог стать симпатичным мужчина, замешанный в подобном проступке? Я всегда старался быть достойным тебя и чистым, конечно в своем, мужском амплуа.

— Не знаю, Павел, не знаю, но скажи мне, только откровенно, очень прошу тебя, скажи мне, ты когда-нибудь, понимаешь, обманывал кого, или грыз, или ходил... полуголым, или спал когда-нибудь на каменной ограде, или может бил кого, или лизал, или может ел какую-нибудь гадость?

— Дитя мое! О чем ты говоришь? С чего ты все это взяла? Алиция, подумай... Неужели я смог бы лизать или обманывать? А мое достоинство? Ты, верно, не в себе!

— Ах, Павел, — сказала Алиция, — какой чудный день — ни одной тучки: приходится глаза прикрывать от солнца.

Так, ведя разговор, обошли они вокруг дома и оказались перед кухней, где на куче мусора валялась недогрызенная Биби кость с остатками розового мяса.

— Смотри, Павел, — кость, — сказала Алиция.

— Уйдем отсюда, — сказал Павел. — Уйдем отсюда, здесь галдеж кухонных девок и зловоние. Нет, Алиция, я просто удивляюсь, как в этой прелестной головушке могли возникнуть такие мысли.

— Подожди, подожди, Павел, побудем здесь еще — видно, Биби не обгрыз ее до конца... Павел... ах, что со мной — сама не знаю... Павел.

— Что, дорогая моя, может, тебе нехорошо? Может, жара тебя сморила, ведь так душно.

— Да нет же, совсем не это... Смотри, как глядит на нас — как будто хочет нас покусать, сожрать нас. Ты очень меня любишь?

Они встали перед костью, которую понюхал и лизнул Биби, воскрешая воспоминания.