Маня чувствует себя былинкой под натиском бури в этих нежных властных руках. Это первые мужские ласки. Первые объятия в её жизни. Этот незнакомый человек баюкает ее как маленькую девочку. Неприятно только, что у него дрожат руки, и губы трясутся, и глаза смотрят так жадно, точно хотят ее съесть.

Из этих глаз словно сыплются искры и опаляют ее, Маню… и вздрагивает в её теле ответная страсть.

— Люблю мою грезу, всегда люблю… а вас сегодня, а вас сейчас, — лепечет она чуть слышно, сделав усилие над собой.

Потом начинает говорить более сознательно, толково и связно. Говорить о себе.

Приехала учиться нынче осенью из провинции на курсы, драматические курсы, да война совсем вышибла из колеи. Занимается, помогает Кире Павловне Нельской в лазарете её барона. Хотела учиться, сдать экзамен на «сестру», да отца жалеет, один старик остался… Брат на войне… На передовых позициях… Любимый… С самого начала… И дядя полком командует… Потом еще два кузена… Братишку жалко страшно. Совсем еще ребенок. Добровольцем пошел. Был ранен, но остался в строю. Подумайте, по девять дней из окопов не выходил. Пишет, что так с солдатами сжился, душа в душу. А потом двоюродная сестра у меня там была «сестрицей»… Ту убило наповал осколком снаряда… Счастливица, воплотила свою грезу, умерла как героиня на своем посту.

— Не надо о смерти, детка, не надо. Вы — сама жизнь, сама юность!

— Ах, нет. Разве можно о чем-нибудь другом теперь… постороннем. Война — это все. Жду, не дождусь пристроить как-нибудь у родных папочку… Сама на думские курсы сестер… А потом, даст Бог, и на передовые позиции.

— А если… Что-нибудь дурное случится?..

— Пускай… Ольга же умерла, убита. А я чем лучше?.. И Володя каждый миг собой жертвует… А я…

Володя!

Вадим Львович вздрагивает внезапно. Володей зовут и его любимца, сына той, первой, с которой он прожил необычайно красивую и тонкую эпоху своей жизни, и ребенка которой вправе считать своим.