Ну да, адвокат? Ей-Богу… В вас есть что-то такое… специфическое. Так и кажется сейчас: поднимитесь с места, обведете как с трибуны величественным взглядом аудиторию и начнете… — Господа судьи и присяжные заседатели… Ха, ха, ха… Но я кажется немного опьянела, вот скандал-то…

— Нисколько, нисколько, продолжайте, деточка.

— Ах, Боже мой, какие дивные груши… Я ужасно их люблю… — подхватила радостно Маня, закусывая предупредительно очищенный для неё её собеседником дюшес.

— А кого вы еще любите кроме груш?.. Того высокого студента-путейца в шинели или маленького универсанта в пальто?

И опять плотоядная улыбка прячется в насмешливой складке губ и за тяжелыми веками.

— Ха, ха, ха… Ни того, ни другого… Я никого не люблю… Одну мою грезу люблю. Милую далекую грезу… Знаете, как у Ростана? Читали?

Нет, он не читал Ростана, конечно. В нем нет разумеется ни капли перца, в Ростане. А то бы он знал его, разумеется. Он любит фривольное, легкое чтение… Вагонную мелочь… Немножко беллетристики, чуть-чуть порнографии. Но эта девочка так мила. Конечно, он не испугает ее своим невежеством, он скажет ей, что читал Ростана. Но она и не спрашивает даже. По-видимому, совсем захмелела, бедняжка.

Так мило запрокидывает головку и смеется. Белая нежная шейка дразнит воображение. Глаза Мадонны делаются совсем детскими, невинными и пустыми.

Вот он — момент начала…

В следующий же миг он рядом с ней на диване…

— Деточка, милая деточка, кого же вы любите еще?

И не дожидаясь ответа, с перерванным дыханием, прежде нежели она успевает крикнуть, сжимает ее в объятиях…

— Милая, милая деточка… Милая, милая крошка! Нежный цветок… Майская бабочка…

Какие настойчивые и ласковые руки! И эти глаза, казавшиеся еще недавно такими жуткими и тяжелыми, теперь они прекрасны в минуту страсти.