Перерыв заканчивается. Мы не обменялись с ней ни словом — мы и так понимаем друг друга. Снова заходим в зал суда. Адвокат ведет дискуссию с судьёй, а я даже не слу­шаю, не улавливаю суть их разговора. Стран­но, но мне больше не задают никаких воп­росов, меня просят выйти. Я радуюсь, что мне не приходится врать, что-то придумывать и как-то себя оправдывать. Я сижу в коридоре. Я совсем не волнуюсь. От скуки начинаю читать вывески о преступниках и узнаю, что разыс­кивается некий Виктор, убивший трёх женщин, некий Юрий, некий Владислав.

Если сейчас я убегу, я тоже, наверное, буду разыскиваться. И буду висеть на этой доске. Но убегать мне никуда не хочется. Эти разбирательства. Эта формальность. Скучно.

Адвокат возвращается ко мне, устало садится рядом и со слабой улыбкой произносит:

— 107-ая

По тому, как она это сказала, я понимаю, что данный приговор— самое лучшее из того,

'

что могло бы быть. Я благодарю её, но даже не интересуюсь, что означает эта статья, осознавая, что у меня впереди полно сво­бодного времени, за которое я смогу выучить наизусть не только Уголовный кодекс, но и ещё большое количество полезной литера­туры.

22. Двери закрываются. Моя станция остаётся за дверями. Или не моя? Я всё прослушала.

— Вы ненормальная,— говорю я.— Возможно.

РЕАЛЬНОСТЬ

23. Вернулась в свой дом— в однокомнатную квартиру у самой крыши с частично стеклян­ным потолком (мечта идиота), сквозь который видны звёзды и космическая бесконечность. Правда, сейчас, летом, когда солнце в зени­те, бывает слишком душно, так как лучи попа­дают прямо в комнату.