Сейчас меня приглашают так часто, как мне бы этого хотелось. Я знаю фигуры.

Я знаю фигуры.

Свои, чужие, фигуры тех, кем я могу быть. Меня хотят видеть и слышать. Даже эта квартира, которую я безмерно люблю, продукт моей известности. Могу ли я назвать себя известной? Я часто задаюсь этим воп­росом. Меня не узнают на улицах.

Меня узнают на сцене.

Только сейчас я поняла, почему она так уве­ренно держится. Я слышу боль в её голосе, но внешне она безмятежна. Лишь изредка её брови поднимаются, лишь изредка она слабо улыбается мне.

— Вы играете в театре?

— Играла.

— А сейчас?

— Вы знаете, что такое жизнь?

— Жизнь?

— Да, жизнь. Жизнь. В ней встречи и улыбки. В ней так много всего на любой вкус. Разно­образное меню из кино, любви, дружбы, ре­монта, безделья, дачи, животных разных, слёз, знакомых. Живём. Дышим. А потом— бац!— и всё.

Ломается механизм. Ни животных, ни встреч, ни улыбок, ни ремонта, ни веры. В момент. В секунду. Рвется. Останавливается. Клиническая смерть жизни. В театре нет смерти. Театр перестал быть для меня жизнью.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ЭТАПЫ

25.   Просто отключится. Просто уснуть. Просто забыться. Просто начать другую жизнь. Как просто!

26.   Я сижу в кресле. От усталости, видимо, засыпаю. Во сне происходят странные вещи. Во снах всегда всё по-странному.

Сон не помню.

27.   Начался период, когда я теряюсь во времени, в сутках, когда я не понимаю, что происходит. Я закрылась на своём «чердаке», и никого не пускаю сюда. Наличие людей удивляет.

Они ходят по улицам. Они ходят.

Чёрт, они ходят слишком живые.

Я видела столько жизни только однажды. На берегу, где не было людей, где вода рас­сказывала мне о жизни.

Телефон отключен. Можно было бы его вы­кинуть, но он часть моей работы. А позже, я думаю, я всё-таки вернусь.