— Ну ладно, пошли.

Это звучало так: «Любой нормальный человек давно бы понял, что он здесь не нужен, но если ты такая бестолковая, придется тебе объяснить».

«Мы еще посмотрим, кто здесь бестолковый», — сказала я про себя.

Кабинет Октябрьского представлял собой свалку, в которой заботливая рука каждый день вытирает пыль, не смея тронуть ни единой бумажки. Я уселась в кресло у его стола без приглашения. Сергей Данилович рассматривал мой «Листок по учету кадров», стародавний, советский, в котором, я должна была указать свою партийность и признаться, не проживала ли на оккупированных территориях во время войны.

— Юлия Александровна Носова, русская, — хмыкнул он. — А я думал, Моня только своих присылает. Впрочем, диагноз не окончательный. — Это он сказал, разглядывая мое лицо.

Я уже давно никому не объясняю, что блондинка я природная, а не крашеная, каштаново-черные брови и ресницы — игра генов, а не мои ухищрения. Как-то в институте на лекции по генетике преподаватель, втолковывая о доминантных и рецессивных генах, заявил: как у кареглазых родителей не может родиться голубоглазое дитя, так и плод любви жгучего брюнета и блондинки не может иметь часть волосяного покрова темного оттенка, а часть светлого. Аудитория дружно уставилась на меня. Наука оставила мне два варианта — прослыть обманщицей или признать, что я мутант.

Но нас, мутантов, на кривой козе не объедешь и голыми руками не возьмешь.

— Вам, положим, с фамилией тоже не повезло, — сказала я, ухмыляясь прямо в лицо Октябрьскому.

— Почему? — удивился он.

— Детдомом отдает.

Октябрьский издал утробный звук, при некотором напряжении фантазии — одобрительный. Хотя, возможно, то была отрыжка от именинного тортика.