— Травмпункт, — читал он, — пять лет. И чего ты там торчала?

Трудовая книжка появилась у меня в четырнадцать лет, когда стала подрабатывать санитаркой, чтобы помочь маме. Но в анкете о долгом производственном стаже я не упомянула.

— Любовь, наверное? — издевался Октябрьский. — Страсти-мордасти?

Я знала подобный тип врачей. Со всеми они на «ты», во время операции матерятся, пациенты их любят и трепещут. Как же! Грубый, самоуверенный, командует моим здоровьем, значит — вылечит. Слабые, больные, выбитые из привычной колеи люди теряют присутствие духа и хотят кому-нибудь довериться, вручить себя под чью-нибудь ответственность. Но я не пациент! А этот нахал даже не нашел нужным извиниться — не перед коллегой, не перед ординатором, но перед женщиной!

— Любовь, — подтвердила я, глядя ему прямо в глаза. — Образовалась группа мужчин, которые специально ломают кости, чтобы оказаться у меня на приеме. Опасаюсь за их здоровье. Переломы стали плохо срастаться. Решила поменять место работы.

— Ехидна! — заключил Октябрьский.

— Простите, — смиренно произнесла я, — сразу видно, что вы-то воспитывались в Пажеском корпусе.

— Ты не очень тут! — Сергей Данилович погрозил мне пальцем. — Мне блатные и смазливые дуры в отделении не нужны!

— Почему вы это прямо не сказали Соломону Моисеевичу?

— Потому что он хирург милостью Божьей, а в людях совершенно не разбирается, осел синайский. Почему ты не замужем и детей нет? В двадцать восемь лет! — Октябрьский потряс в воздухе моей анкетой. — С такими-то ножками! У тебя же от мужиков отбоя нет. Мне шлюхи здесь не требуются, тут не публичный дом.

— Тогда я вам точно не подхожу, — зло прошипела я и поднялась. — Надо же, как быстро меня раскусили! Сразу видно, что в людях разбираетесь. Иными словами, осел отнюдь не синайский. Ваша прозорливость диарею вызывает. Диарея — это понос, если не знаете. Сейчас мне срочно необходимо воспользоваться вашим туалетом.