— Ну что тебе стыдиться? — начинает уговаривать раненую мой товарищ. — Рана — это такое дело… бессовестное. Ты только не брыкайся, мы мигом.

— Уходите-е! Не дам перевязыва-ать… Лучше умру…

— Дура ты! — уже кричит мой напарник. — С ума сошла, что ли? Жизни не жалко? Глянь, кровищи-то сколько! Помрешь, а на нас позор: девку не смогли перевязать. Срамота! — И решительно приказал мне: — Что с ней валандаться! Держи ее за руки!

И мы перевязали девушку.

— Ну вот… А ты как под ножом. Пуля, она не спрашивает, куда залететь. Долбанет — и все тут, — добродушно басит мой напарник. И философски заканчивает: — Стыд тут ни при чем. Ранение — это дело такое…

Девушка утирает слезы и тихо говорит:

— Спасибо вам.

— Оно, конечно, не за что… Все воюем…

Воспоминание об этом случае придает мне решительности.

— Коленки, что ли?

Губы Марийки вздрагивают.

— Ага.

Я снимаю рукавицы и на какое-то мгновение теряюсь. Что, собственно, я еще должен делать? Ведь Марийка — друг, товарищ, и ей нужно помочь. Она, видимо, понимает мое замешательство, на глазах ее выступают слезы.

— Снимай! — кричу я как можно грубее и отворачиваюсь.

Вьюга точно взбесилась. Она рвет полы шинелей, норовит свалить с ног. Я стараюсь защитить Марийку своим телом от свирепых ударов ветра. Хватаю горсть снега и остервенело растираю то одну, то другую ее ногу. Она кричит от боли. Я тоже кричу:

— Потерпи немного! Я сейчас…

— Прости, Андрейка, — говорит она.

— За что?

Марийка не знает, как ответить. И вдруг ее посиневшие губы, сведенные холодом, вызывают у меня смех. С трудом сдерживаясь, спрашиваю: