— Теперь как? Можешь идти?

Вместо «могу» она говорит «гогу».

И мы, держась за руки, бредем дальше по гребенчатым заносам и отшлифованным ветром перекатам дороги.

Ночуем в каких-то заброшенных среди поля домах. Обоз нас догнал. Мы с Марийкой находим небольшую комнатушку. Хозяйка — женщина средних лет с двумя девочками-близнецами. Половину комнатушки занимает широкая деревянная кровать, на которой они спят все трое, другую половину заняли мы с Марийкой. Мы сразу же свалились и, едва укрывшись шинелями, заснули.

Ночью меня разбудил острый запах скипидара. Разомкнув веки, я увидел хозяйку. Она сидела на кровати и растирала опухшие ноги.

Марийка, разметав по подушке пушистые волосы, крепко спала. Жидкий свет от плошки падал на ее лоб и кончик носа. Я смотрел на нее, а видел Веру. Где-то она сейчас? И незаметно для себя стал думать о Вере, о войне, о хитросплетениях человеческих судеб, о том, что вот мы с Марийкой, по существу совершенно чужие друг другу люди, спим на одной подушке. А что я знаю о ней? Почти ничего. Война сделала нас товарищами.

Я уверен, Марийка в любое время придет мне на помощь, и она знает, что я ее никогда не подведу. Для нас этого вполне достаточно. Мы солдаты.

Но все же мне кажется странным и бестолковым, что судьба с такой легкостью бросает нас в самые неожиданные положения. Я по уши влюблен в одну, а вот сегодня сплю с другой на одном тюфяке в едва натопленной комнатушке, где мать двух девочек-близнецов лечит военный ревматизм незамысловатым средством — скипидаром.

Женщина, заметив, что мои глаза открыты, смотрит на меня. О чем она думает? Во взгляде ее боль и страх, от которого она еще не может избавиться. Страх перед завтрашним днем, страх за своих детей, за их будущее.

Она заботливо поправляет на девочках одеяло из разноцветных лоскутов и задувает плошку. В единственное окно, залепленное газетными лентами, зябко стучит вьюга. Сквозь сон слышу: