С пастырским ликованием, свойственным Грегори-старшему при уличении закоренелого грешника, Грегори-младший обвинил великого этнографа в жестокости, пьянстве, избиении тех аборигенов, у которых он собирал информацию, в произведении на свет огромного числа незаконных детей (от которых он позднее неизменно отказывался) и – самое страшное – в том, что этот, с позволения сказать, ученый заполнял страницы личного дневника самыми чудовищными расистскими эпитетами, которые только можно себе представить.

Однако простого обличения явно было недостаточно. Требовалось найти теоретическое обоснование, предложить некое изменение в научной парадигме, каковое смогло бы выдвинуть собственную работу Грегори на авансцену историко-культурных исследований. Он видел свою задачу в том, чтобы продемонстрировать, каким образом обнаруженные им материалы выбивают фундамент из-под всей классической антропологической науки… и доказать, что только приход Грегори Эйка дает ей шанс к новому возрождению. Что Грегори и осуществил, завершив свое исследование тем блестящим заключением, которое фактически и сделало ему имя.

«Чтобы понять человечество, нужно изучить человека – это, бесспорно, устаревший и давно доказавший свою ложность тезис, – писал Грегори, – худший вариант просвещенческой самоуверенности. Нам следует взять на вооружение более строгий и честный принцип: чтобы понять антропологию, нужно изучить антропологов».

Так что после той памятной катастрофы на конференции в Хэмилтон-Гроувз глотком свежего, исцеляющего воздуха показалась Грегори возможность порисоваться перед телеобъективом на фоне Парфенона, Ангкор-Вата и Мачу-Пикчу в качестве модного разрушителя привычных предрассудков, связанных с этими памятниками в воображении многих поколений просвещенных европейцев. Проект подразумевал поездки на места съемок: путешествия первым классом по всему миру, размещение в экзотической и поразительной по красоте местности. И все за счет телезрителей из когда-то великой колониальной империи.