Около иномарок тусовались увешанные золотыми цепями крепкие стриженые парни, почему-то все как на подбор в малиновых пиджаках и черных с отливом шелковых сорочках. Несмотря на короткую прическу, они меньше всего напоминали робких и перепуганных солдат-первогодков. Вели себя нагло, напоказ выставляя тяжелые голдовые перстни-печатки и такие же массивные браслеты или часы на запястьях.

Парни небрежно давили лакированными туфлями едва прикуренные сигареты «Мальборо», без конца посасывали импортное баночное пиво, расплачиваясь за него деревянными, а то и баксами из пухлых, словно беременных деньгами, роскошных итальянских портмоне.

Американские деньги при этом зачем-то демонстративно, на виду у всех лениво пересчитывались и неспешно возвращались сначала в портмоне, а затем и во внутренние карманы пиджаков. Короче, вели себя эти ребята как хозяева здешних мест.

Но гораздо больше было вокруг нищих! И откуда их только повыползало? Раньше их не было, а теперь они на каждом углу стоят с протянутой рукой, просят милостыню. Время от времени они отходят или отъезжают на инвалидных колясках за угол, тщательно подсчитывают свой заработок, аккуратно раскладывая купюры по номиналу — желтые рубли к рублям, зеленые трешки к трешкам, синие пятерки к пятеркам…

К нищим подходят крепко сбитые стриженые парни, только не в малиново-красном, а в спортивных костюмах: видать, спортсмены были рангом пониже «пиджаков». И машины у них попроще — все больше старенькие «ауди» или битые «форды». Нищие отдают спортсменам часть заработка и спокойно отправляются обедать в ближайшую забегаловку, чтобы уже через час снова вернуться на пост. Работа есть работа. Такой вот конвейер.

Торгующего люда на привокзальной площади — тьма. Прямо вдоль здания вокзала стояли раскладушки — самые обыкновенные, брезентовые на алюминиевом каркасе.